102-летняя Прасковья Петровна Крупская - уникальный ветеран Великой Отечественной. Только представьте: в 18 лет девушка отправилась на фронт, прошла санитаркой всю войну и, будучи хрупкой девушкой весом всего 45 кг, вытаскивала с поля боя раненых солдат вдвое тяжелее себя.

kuzbass.aif.ru поговорил со знаменитой кемеровчанкой про её подвиг, страх обстрелов, военный быт и потерянных товарищей.

Солдат хоронила земля

- Прасковья Петровна, расскажите, как вы попали на фронт и почему стали именно санитаркой?

- 1 апреля 1942 года, когда я работала в сельской школе техничкой (это была плата за учёбу - Ред.), мне пришла повестка: взять кружку, ложку, паёк на три дня и к 9:00 в военкомат, который был за 50 километров от меня в городе. Села на поезд в Славгород (Алтайский край - Ред.), и нас построили - четыре тысячи девчонок. Погрузили на поезд, привезли во Владивосток и распределили: кого на радистов, кого на телефонистов, кого на связистов, а я попала в медсанчасть. Около двух месяцев нас упорно тренировали, обучали ночами: по 3-4 раза как завоет сирена, нужно одеться за минуту и в строй встать. В июле нас отправили на фронт, под Москву. Первое время мы в боях были, а потом держали оборону столицы.

На фронте как было? Во время боя первая линия идёт в наступление. Немцы с пулемётов стреляли, и первые ряды как косой косило - все падали. А мы, санитары, вторая линия, их оттаскивали по-пластунски. Подняться нельзя - пули. Вот и тащишь солдат в низину, оказываешь первую помощь и снова ползёшь за следующим. В обеденный перерыв, когда немцы своих выносили, мы загружали раненых на машины, привозившие нам снаряды. В передвижном палаточном госпитале и операции делали тем, кого транспортировать было нельзя.

- Сколько раненых вы так спасли?

- Разве считаешь, там день и ночь шла стрельба, тишины никогда не было, а раненые были всегда.

- Как выносили мужчин с поля боя? Ведь это физически сложно.

- Поэтому и по-пластунски, чтобы было проще. Ничего страшного.

А вот когда в животы или в грудь были раненые, их нужно было приподнимать, чтобы разрезать или снять гимнастёрку и перебинтовать, тогда на коленках приподнимаешься и его приподнимаешь. Это и сложнее, и опаснее.

- Что делали с погибшими? Их хоронили?

- У нас были отдельные палатки для умерших, и когда мы продвигались дальше, палатку поднимали, забирая с собой, а умершие так и оставались там. Их хоронила матушка-земля (почему сейчас раскопки и идут). А когда бой шёл, кто падал, тот и оставался на месте.

Живые двигались вперёд.

Но были исключения. Помню, к нам прибыл молодой терапевт с женой, она носила такую толстенную косу. Рядом с посёлком мы поставили палатку, и вдруг откуда-то взялся немецкий самолёт. Он сбросил одну бомбу, будто специально, а в это время мимо шла супруга врача. Осколок попал ей прямо в шею. Мы все тогда очень плакали. Вот её похоронили в том же рву, где бомба упала. Накрыли марлей лицо и закопали, а рядом поставили палочку с её именем.

Тишины никогда не было

- Как вы справлялись с бытовыми трудностями вроде стирки и готовки на фронте?

- Только тогда мы стирали, когда нас отводили от поля боя на пять или на десять километров. Например, получаем пополнение, и пока их обучают неделю или две, мы приводим себя в порядок, стираем воротнички, а потом пришиваем их обратно.

За нами следом ехала походная кухня. Её не было, только когда нас на другой участок перебрасывали и давали сухой паёк. В него входил прессованный чёрный хлеб, запечатанный, как небольшое печенье, мясные консервы и сгущённое молоко. Если шли на другой участок, допустим, 60 или 70 км, давали сухое молоко, а если ближе, то сгущёнку и хлеб.

- Как вам было находиться среди мужчин? Женщин ведь на поле боя мало было…

- Нормально, тогда ребята совсем другие были. Они при мне даже смачный анекдот никогда не рассказывали.

- Вы дважды были ранены. Было ли страшно? Думали ли, что не останетесь в живых?

- Мне некогда было бояться, и к бомбёжкам привыкаешь. По сей день, когда тишина, ощущение, что чего-то не хватает. На фронте тишины никогда не было: в землянке порой когда сидишь, кажется, что все снаряды летят прямо на голову, а на улицу выйдешь - совсем всё в стороне. Однажды про меня фельдшер писал, что я сама под бомбы лезу.

Когда я была ранена, не думала, что не выживу. Я доверяла врачам. А может, мы были молодые и дурные, по другому рассуждали. Ведь молодому, как говорят, море по колено.

После последнего ранения в марте 1945 года меня оставили в госпитале. Я восстановилась, стала ходить, и хирург попросил быть операционной медсестрой - подавать инструменты. Но потом моё место заняла более опытная и грамотная медсестра, а мне досталась другая ноша - убирать отрезанные ноги и руки. Ужасно мужики кричали, когда им отрезали ноги, хоть и под наркозом. И такие тяжёлые эти ноги были.

Концерты под окном

- Как сложилась жизнь после войны? И почему вы не пошли работать дальше в медицину?

- Когда меня демобилизовали в октябре 1945, хотели отправить на родину в Алтай. Но я заявила: туда не поеду, меня там никто не ждёт. Ни родителей нет, ни братьев, ни сестёр, а у двоюродных своя отдельная жизнь.

Писарь и говорит командиру: «И что с ней делать? Я же бланк заполнил». А тот отвечает: «Бланк перечеркни крест-накрест, переверни на ту сторону и напиши, что она остаётся здесь». Мне дали 100 рублей (булка хлеба стоила 97 рублей) и отправили во Львов, где я в госпитале когда-то раненая лежала и куда своих больных отвозила. Через год я вышла замуж - там же познакомилась с будущим мужем, он был в команде выздоравливающих, которые ухаживали за подсобным хозяйством. Я дождалась окончания его службы, и в 1949 году сначала мы уехали на Волгу, потом в село на Алтай, а в 1962 году переехали в Кемеровский район, где условия были лучше.

А почему в медицину не пошла - мы же приехали в село (на город не хватило денег), где была одна поликлиника, все места уже заняты. Я прошла трёхмесячные торговые курсы в Барнауле и стала работать в магазине.

- Как вы празднуете 9 мая?

- Всегда праздновала, каждый год. Когда в сельской местности жила, ходили семьёй на площадь, там горел вечный огонь. Клали цветы, прощались с не вернувшимися с войны. Меня приглашали в институты, филармонию, где собирались студенты и спрашивали о военном времени. Но последние два года мне под окнами устраивают концерты - сама уже ходить никуда не могу.

- Какие у вас планы на жизнь? Знаю, что вы мечтали побывать в Санкт-Петербурге, чтобы посмотреть, как восстановили город со времён блокады.

- Какие теперь могут быть планы - два года назад я сильно заболела, неудачно упала на кухне и бедро повредила. Первое время вообще не могла шевелиться, долго восстанавливалась. Но и теперь у меня не поднимается левая нога, болит, бедро не даёт ходу.

А вообще я много читаю, сочиняю стихотворения, тренирую свою память и пишу в газеты. Увижу что-то про блокадный Ленинград - начинаю рассказывать в письмах редакции, что я в курсе этого всего. И как мы через Ладожское озеро ехали на прорыв блокады, и как в Ленинграде выносили истощённых ребятишек из госпиталя и грузили на машины...

Я действительно очень хотела побывать в Санкт-Петербурге, родные уже даже собрали вещи и купили билеты. Но не дала болезнь.

Досье

Крупская Прасковья Петровна. Родилась 25 сентября 1923 года в Алтайском крае. Рано осиротела, в 18 лет отправилась на фронт в 1942 году по призыву. Прошла всю войну, участвовала в прорыве блокады Ленинграда, освобождении Белоруссии и Эстонии. Дважды была ранена и контужена. После демобилизации встретила во Львове будущего супруга, с которым прожила 23 года (в 1967 году он умер). После войны больше 30 лет отработала заведующей магазина, была депутатом Заводского района в Кемерове. По её инициативе в Кемеровском госпитале ветеранов войны открыли памятный камень, посвящённый подвигу санитарок в годы ВОВ. Имеет троих детей, шесть внуков, 10 правнуков и одного праправнука.

Награждена орденами Славы и Отечественной войны II степени, медалями «За боевые заслуги», «За оборону Ленинграда», «За Победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941 - 1945 гг.».

Фото: АиФ/Анна Городкова